Взгляд не обязательно приводит к вампиризму.

20. Конечно, просвещенный взгляд не обязательно всегда и во всем приводит к вампиризму в его ужасном, именно кровавом варианте, хотя – маркиз Сад спокойно может быть назван одним из воплощений Дракулы. Возьмем просвечивающий взгляд в его легком, позитивном, “не злом” варианте. Обратимся к оценке творчества Пушкина А.Терцем. Терц обращает внимание на пушкинскую восприимчивость, а мы можем добавить – разве не о восприимчивости говорил и Достоевский в знаменитой речи о Пушкине, разве не все-восприимчивость он делал основной заслугой поэта перед российскими читателями. Позднее очень близкие мысли в память самого Достоевского выскажет Вл. Соловьев. Итак, Терц пишет: “В столь повышенной восприимчивости таилось что-то вампирическое. Потому-то пушкинский образ так лоснится вечной молодостью, свежей кровью, крепким румянцем, потому-то с неслыханной силой явлено в нем настоящее время: вся полнота бытия вместилась в момент переливания крови встречных жертв в порожнюю тару того, кто, в сущности, никем не является, ничего не помнит, не любит, а лишь, наливаясь, твердит мгновению: “Ты прекрасно!” (ты полно крови, остановись!)”. Восприимчивость Пушкина, согласно Терцу, в его безразмерности, в возможности понять все и всех. “Пушкин был достаточно пуст, чтобы видеть вещи, как есть…благосклонно и равнодушно”. И опять, такой взгляд не может быть назван просто внимательным, это какой-то сверхвнимательный взгляд, “слишком” объективный. В таком взгляде господствует настоящее во всей его силе и энергичности. Удивление Терца вызывает как раз возможность в одном человеке, в одном авторе сочетать внимательность и понимание таких разнородных вещей, как война, женщины, отечество, вино и т.д. Пушкин смотрит отовсюду, его взгляд не приближен к вещам, как взгляд Гоголя, и не проникает внутрь человека, как взгляд Достоевского. 

21. Повышенная восприимчивость напоминает чуяние акулой запаха крови за много километров под водой. Оказывается, что данная восприимчивость, в случае Пушкина, удалена на очень большое расстояние от описываемого предмета, почти на бесконечность. Терц: “Чей бы облик не принял Пушкин? С кем бы не нашел общий язык?” В этой максимальной удаленности от предмета без сомнения присутствует если и не анти - человечность, то уж сверх (а значит, без) – человечность точно. Кто-то из интерпретаторов сказал, что М.Фуко занимается историей так, будто Земля находится от него на очень далеком расстоянии. Подобная исследовательская установка, ориентированная на структуры и разнородные по предметностям глобальные масштабы, никак не предполагает человека ни в каком его качестве. Человек здесь не нужен ни как предмет интереса, ни как активный элемент познания.
 Пустота, о которой в отношении Пушкина пишет Терц – это пространственная характеристика, и эта пустота направлена на настоящее мгновение теперь. Если Августин фиксирует парадокс времени, говоря о том, что и прошлое, и будущее в каком-то смысле настоящие, то Пушкин – верный сын европейского Нового Времени и эпохи Просвещения, “просто” останавливает в своем творчестве время. Его пустотность позволяет это сделать, пустота удаляет взгляд, вещи воспринимаются вне времени. В случае с конкретным Пушкиным, человеком, поэтом – безвременье проявляется как классичность, извечность Пушкина для русского читателя, для литературы.