Машина для пыток.

24. Просветленность сознания – кульминационный момент рассказа Кафки “В исправительной колонии”. Кафка описывает машину для пыток. В процессе экзекуции наказуемый медленно умирал, в то время, как зрители заглядывали ему в глаза – зеркала души. “Как ловили мы достижение просветленности на измученном лице, как подставляли мы лица сиянию этой наконец-то достигнутой и уже исчезающей справедливости”, – рассказывает туристу последний в колонии офицер – сторонник машины. Экзекуция же заключалась в том, что на теле жертвы машина при помощи игл и зубьев делала замысловатый и затейливый узор, который читался в виде надписи “Будь справедлив”. В итоге человек, находившийся в машине, сначала просветлялся, а потом умирал. Как и у Камю, свет Кафки соседствует со смертью. Свет появляется после письма на теле, а общим для них (письма и света) является исключение голоса. Машина для пыток предполагала, что рот жертвы закрыт специальным кляпом, а поскольку письмо на теле занимало значительное время, то кляп периодически вынимался, и человек мог есть. Кафка не зря в описании машины подробно останавливается на зажатом рте и просветленных глазах. Рот закрыт как знак того, что голос не может сказать ничего существенного, первичнее письмо, а значимее – исправление, в данном случае – на теле, которое можно видеть и прочитать, но не слышать. 
И Кафка, и Камю демонстрируют кризис световых метафор, их недостаточность и избыток. Если у Камю в итоге солнечному свету ничего не может противостоять, только трезвое предсмертное состояние сознания героя, то у Кафки можно четко отметить связки: письмо-голос, голос-взгляд. 

25. Попыткой вернуть былое значение свету выступает усилие Осипа Мандельштама: 
В год тридцать первый от рожденья века 
Я возвратился, нет - читай насильно 
Был возвращен в буддийскую Москву. 
…………… 
Не разбирайся, щелкай, милый кодак. 
Покуда глаз – хрусталик кравчей птицы, 
А не стекляшка! 
Больше светотени – 
Еще! Еще! Сетчатка голодна! 
Мандельштам фиксирует агонию взгляда, которому всего мало и который в итоге, позднее, преобразится в инстинкт фотографирования. Не зря гиперизобразительность ассоциируется у поэта с буддийскостью. Буддизм онтологически лишает вещи и окружающий мир плотности, представляя основой всего пустоту. Акмеисту Мандельштаму трудно признать реальность тех происходящих в Москве событий, поэтому он и может воспринимать окружающее только как иллюзию, как то, чего на самом деле, по большому счету, – и нет. Если остается одно изображение, то попытка реабилитировать взгляд - это попытка вернуть вещи ее фактурность, объемность, вернуть саму вещь. Это и было общей задачей акмеизма.