Кровавая баня. Им рано было умирать.

КРОВАВАЯ БАНЯ

В Лондоне безраздельно царствует страх. Страх перед незнакомцами. Страх перед чудовищем из канализации. Страх быть растерзанным. Страх за жизнь детей.


Ей вторила "Стар":


ИМ РАНО БЫЛО УМИРАТЬ

"Горе притупилось, на смену ему пришел гнев. Я люто ненавижу этого подонка. Я больше не боюсь. Я живу ради мести".

Так Кристофер Хиксон выразил вчера чувства, владеющие близкими восьми девочек, убитых прошлым летом. Семьи погибших считают, что полиция ищет преступника спустя рукава. Хиксон показал нашему корреспонденту плакат с надписью: "НАШИ ДЕТИ МЕРТВЫ! НА ОЧЕРЕДИ - ВАШИ!"

- За девять месяцев, - сказал он репортерам, - ни одного ареста. Теперь вот кто-то названивает друзьям жертв и угрожает: "Вы следующие!" А полиция слишком занята Убийцей из канализации и Взрывником, чтобы помнить о нас. Ей нет до нас дела.


Человек положил вырезки на место и закончил выстругивать деревянную рукоятку двенадцатидюймовой пешни, изображавшую чудовище.

 

УБОИНА

Ванкувер, Британская Колумбия

12:07



Пока Цинк наблюдал за Хенглером, внимавшим "Вурдалаку", в нескольких милях от клуба в переулок за мясокомбинатом въехал "форд-мустанг". Водитель заглушил мотор, выключил фары и вместе с пассажиром вышел из машины.

Переулок, темный и пустынный, находился в промзоне, неподалеку от порта. Ночь была ясная, высоко в небе стояла луна. Вдруг набежавшее облако скрыло ее от глаз. По переулку гулял хлесткий ветер; он свистел в проводах и развевал полы длинного плаща вокруг ног человека в двубортном костюме. Придерживая одной рукой шляпу, "гангстер" плотно запахнул на груди лацканы.

- Че это за гадюшник? - спросил Ирокез.

- Недавнее приобретение, братан, - объяснил Сид Джинкс.25 - Ветер сегодня лютый. Пошли внутрь.

Джинкс взял с заднего сиденья две пластиковые литровые бутылки светлого пива "Уитни пэйл" и дипломат и пошел отпирать черную дверь. Внимательно оглядев тихий переулок - никого, лишь серый кот бесшумно крадется куда-то, - он сказал:

- Давай, братан. Пока будем дожидаться Хенглера, хлопнем пивка.

Ирокез понятия не имел, на кой ему этот недоделок. Во-первых, он с трудом понимал его: Джинкс говорил как натуральнейший британец, Ирокез же вырос на восточной окраине Ванкувера, где китаезы и арабы попадались на каждом шагу, а англичашки - редко. Смысл жизни Ирокеза составляли три вещи: чтоб хорошо стояло, тусоваться в клубе и гонять на "Харлее". И вдруг нате, ему на голову сваливается чудак, которого он знать не знает и знать не желает, и давай трындить без остановки, а о чем - хрен разберешь. Не мешало бы вшивым англикам выучиться говорить по-английски как все нормальные люди говорят...

Засирать мозги мужик взялся еще в клубе. Он схватил Ирокеза за руку, когда тот проталкивался через толпу к Хенглеру, и уволок от сцены раньше, чем парень разобрался в происходящем. "Не сюда, братан", - были первые слова этой харкоты. - "Ты нам хвост привел, п-падла. Надо ж хоть немного шевелить мозгами!"

Интересно, все англичашки тявкают как бобики? "П-падла"! Нормальные люди первые полслова так не выплевывают.

Потом чертов Джинкс загнал его в какой-то люк на сцене.

- Подожди в подвале, в уголке. Хенглер сейчас спустится.

Он сорок минут околачивался в этом занюханном подвале, гадая, хули они себе воображают... за дурака держат? С чего они взяли, будто он не просек, что его пасут? Не хрен человека с полпинка записывать в дебилы! А этот вшивый адвокатишка заявил: ты, мол, парень, не психуй, перестанет вонять жареным - тебя сразу позовут.

Да загребись они все! Он сам слинял от легавых. Они думают, он полез бы к Хенглеру, если б у него кто-нибудь висел на хвосте? Да пошли они к...

А когда перед самым представлением подъемник спустил ихнюю сраную платформу обратно в подвал, угадайте, кто на ней приехал? Хенглер? Хрен-то. Сраный Сид Джинкс.

У Ирокеза уже не раз мелькало подозрение, что Джинкс - голубой.

- Хенглер велел передать, братан, что ты отбываешь на Барбадос. А через пару недель - в Монтану, там у него мясоразделка. Вернешься под другим именем, с новой ксивой, и накроется ихний суд медным тазом. Кстати, вытащить тебя из кутузки было непросто. Дорогое оказалось удовольствие. В общем, Хенглеру, чтоб все утрясти, понадобится время. Ты улетаешь сегодня первым рейсом. Но здесь он с тобой базарить не будет. Слышь, давай тяпнем, пока нас не взяли за жопу.

Чертов Сид Джинкс в полосатом гангстерском прикиде разливался соловьем о "козырных ребятах" и "урках", выбившихся в "авторитеты", вякал что-то о "щипачах" и "кидняках" и вовсю корчил из себя блатного - "Калуки в шалмане хавал толстый бутерброд".

На кой ляд Хенглеру сдался этот козел? Думает, этот придурок ему новых людей наберет? Слышал бы он, как этот гандон по дороге в соседний с клубом подвал распинался про каких-то Крэев - "Ронни, п-падла", то, да "Регги, п-падла", се, - а кто, блин, ваще такие эти сраные Крэи? "Охотники" Джинкса и слушать бы не стали, враз бы опустили придурка.

Всю дорогу - сперва в "мазде", потом в гараже, где они по-быстрому пересели в "корвет", потом в "корвете", потом в "мустанге", который ждал их у моста, - английский недоделок пел только об одном: как эти Крэи проводят в жизнь правило "не стучи на своих". "Не стучи", блин, подумал Ирокез. Второе любимое словечко Джинкса после "п-падлы".

Ирокез устал повторять, что избавился от хвоста, но Джинкс не унимался и талдычил, что Крэи-де "мужики башковитые, осторожные, оттуда и весь их фарт". Вот потому-то - Ирокез за баранкой, чертов Джинкс с картой на коленях - они битый час колесили по городу, чтоб наверняка отвязаться от легавых. То, что Ирокез знал городишко как собственный хер, не играло никакой роли - Джинкс в пижонской черной рубашечке и белом галстучке-хреналстучке восседал рядом с ним и командовал: "поворачиваем, братан" и "сейчас будет Кэмби-стрит".

И наконец, слава яйцам, они приехали.

На самом деле (и Ирокез это прекрасно понимал) он завелся оттого, что в клубе, по дороге к люку на сцене, Джинкс его обшмонал. Искал "жучка", трепач вшивый, будто Ирокез под одежкой весь обмотан проводами. Вот мразь. Суслик жирный.

Коридор за дверью черного хода оказался темным и узким, как штрек в забое. Впереди, в главном цехе, одиноко горела матовая стоваттная лампочка.

Сид Джинкс, шагая за Ирокезом, вдруг сказал:

- Понимаешь, Крэи своего держались железно, вот в чем штука. Потому-то Ронни и Регги в Лондоне ходили не просто в авторитетах - в королях. Ронни вообще лютый, п-падла, полный отморозок. Зато уж если берется за дело, концов не найдешь. Мне рассказывали, там один мужик скурвился, настучал на братву. Новичок в кодле, ну и оказался перевертыш. А у Ронни с дятлами просто: исповедь третьей степени с причинением острых моральных и физических страданий.

Джинкс хихикнул, радуясь найденному иносказанию.

- Разделал мужика под орех. Не любит, когда братаны ему шарики крутят. Перебил руки, ноги, потом раздробил лопатки и взялся за ряшку: челюсть, зубы, зенки. А потом всего порезал... фу-у-у. Ей-богу, всего расписал. Ронни и меня обучил, чего делать с дятлами. Будь Ронни сейчас на воле, он бы всем нынешним стукачам показал, где раки зимуют. Но Ронни, браток, парится в Бродмуре, выходит ненадолго, стало быть, не скребет.

"Стукачам, е-мое, - снова подумал байкер. - По жопе себе настучи, пидор бри..."

Пуля вошла Ирокезу в затылок и разнесла лицо. "Охотника" швырнуло на пол, и он ничком проехался по коридору, оставляя кровавый след. "Хорошая штукенция", - подумал Джинкс, взвешивая пистолет на руке.

В "Иде", пока Ирокез ждал в подвале, Джинкс попросил у Хенглера чистую пушку и получил "Ингрем М-10" сорок пятого калибра с двенадцатидюймовым глушителем. Тяжелые пули-сорокапятки поражают цель, полностью сохраняя свою энергию, однако, поскольку их начальная скорость меньше скорости звука, выстрел практически не слышен. На глушитель (насадку диаметром 2.25 дюйма в четырех и 1.75 дюйма - в восьми дюймах от дульной части ствола) был надет полотняный изолирующий чехол. В итоге выстрел, который разнес Ирокезу голову, прозвучал не громче шороха ветра в траве.

"Так-то, братан", - подумал Сид Джинкс.

С минуту Джинкс стоял неподвижно, смакуя радость удачного выстрела, затем переступил через труп Ирокеза и пошел в глубь коридора, к цеху.

Там он разделся. Двубортный костюм, белый галстук и черная рубашка отправились на вешалку, и Джинкс облачился в длинный фартук из толстой резины. Завязав тесемки, он открыл принесенный с собой дипломат и достал оттуда резиновые сапоги и пару резиновых перчаток. После этого он огляделся.

Разделочный цех занимал помещение площадью двести на двести футов. Джинкс вобрал взглядом страшные крюки, к которым подвешивали туши, тяжелые деревянные двери в большую кладовую-холодильник, сверкающие нержавеющей сталью гигантские машины для переработки сырого мяса и разбросанные по цеху разделочные столы и колоды, у которых днем трудились мясники. Запах смерти ласкал ноздри.

Джинкс вернулся в коридор, где на полу распростерся Ирокез. Покряхтывая от усилий, затащил труп в цех и взвалил на разделочный блок. За мертвецом, как слизистый след за улиткой, тянулась широкая полоса загустевшей крови.

Несколько минут Джинкс разглядывал изуродованное лицо Ирокеза.

"Да, - равнодушно подумал он. - "Ингрем" - самое то".

Он осторожно, одним пальцем, потрогал обломки кости, острыми шипами торчавшие из дыры, которая зияла на месте носа байкера, и решил отныне использовать только сорок пятый калибр. После этого он раздел Ирокеза, открыл дипломат, выгрузил оттуда множество разнообразных блестящих приспособлений и инструментов и на их место уложил вещи байкера.

Вернувшись к вешалке, Джинкс снял с полки плексигласовый шлем, похожий на маску сварщика. Вообще-то он любил, когда во время работы кровь брызгала ему в лицо, - он упивался близостью смерти и сознанием, что имеет над ней власть. Но сегодня требовалось уничтожить все следы, а принять душ время не позволяло.

"Ну ладно, - подумал Джинкс. - Потерпим до Лондона".

И отсек бритвой гениталии - он всегда сперва отрезал член и яички, считая их своими трофеями. Затем тесаком отрубил Ирокезу голову, вынул глаза и пристроил рядом с отрезанными половыми органами. Получилось некое подобие лица; член изображал нос.

Сменив нож на скальпель, Джинкс рассек мягкие ткани груди и живота по средней линии от шеи к лобковой кости и с помощью хирургических кусачек и расширителей вскрыл грудную и брюшную полости, добираясь до внутренних органов.

Справа от разделочного блока блестел раструб загрузочного отверстия промышленной мясорубки. Анатомируя Ирокеза с точностью и тщательностью хирурга, Джинкс методично отправлял пласты мышечной ткани и внутренние органы в машину. Когда он закончил, на разделочном блоке среди последних лососинно-розовых волокон и лоскутьев кожи белели кости.

Отыскав среди принесенных инструментов портативную, работающую от сети костную пилу, Джинкс с помощью удлинителя подключил ее к ближайшей розетке и проверил. Серповидное, усаженное мелкими острыми зубьями полотно величиной с детский кулачок быстро завибрировало.

Джинкс приступил к расчленению скелета Ирокеза. В ушах звенело от пронзительного визга пилы, ноздри заполнял кислый запах жженой человеческой кости. Закончив, он перенес все части скелета в дробилку, где кости перемалывало в муку, сырье для собачьего корма. "И вырастут наши песики большие и сильные, с привитым с детства вкусом к почтальонам", - с улыбкой подумал Сид Джинкс.

Он вернулся к разделочному блоку и занялся головой.

К краю колоды была приделана откидная деревянная доска с тисками. Джинкс поднял ее, закрепил в нужном положении и зажал голову Ирокеза в тисках. Он надрезал бритвой кожу по бокам от "ирокеза", снял с мертвеца узкую полоску скальпа и пристроил ее над прочими страшными трофеями, закончив собирать головоломку под названием "портрет Чудовища Франкенштейна".

Вид пучка волос заставил Джинкса на миг вспомнить о Деборе Лейн и об укромном местечке у нее между ног. Но он отогнал эту мысль, сказав себе: делу время, потехе час. Сперва съешь пирог, потом подлизывай глазурь.

Джинкс расположил жужжащую пилу над пустыми глазницами, откуда свисали черепно-мозговые и зрительные нервы, и под острым углом опустил ее на голову Ирокеза. Зубья глубоко вгрызлись в лобную кость. Потом дрожащее полотно на миг зависло над затылком байкера и вошло в темя. Аналогичные пропилы были сделаны в обеих височных и клиновидных костях над самыми губками тисков. Выпиленный костный квадрат походил на люк, ведущий в черепную коробку. Джинкс острием скальпеля подковырнул его и отбросил в сторону. Открылась поблескивающая оболочка, скрывающая поврежденный мозг Ирокеза, и Джинкс осторожно удалил непрозрачный мешочек.

Настала очередь мозга. Осторожно подцепив его за лобные доли, Сид отсек снизу нервы, перерезал стволовую часть чуть ниже разорванного пулей продолговатого мозга (там, где в свод черепа входит спинной мозг) и сдвинул на лоб забрызганный кровью плексигласовый щиток.

Взяв кусочек плоти, Джинкс задержал его в футе от лица и вновь подивился хитрым завиткам и складкам, в какие были собраны серые и белые бугорки мягкой ткани, и таинственным расселинам между ними: он держал в руке средоточие умственной и физической деятельности Человека. Его суть.

Джинкс осторожно сжал мозг и задрожал, когда тепло живой ткани проникло сквозь резину перчатки. Он медленно разжал руку. Липкое вещество льнуло к пальцам, словно было его, Джинкса, частью и повиновалось ему. Сид Джинкс почувствовал эрекцию.

Спустя несколько заполненных острейшими ощущениями минут Джинкс вернулся к мясорубке и кинул в нее мозг Ирокеза. Потом собрал свои страшные трофеи, засунул их в опустевший череп байкера, набросил вместо крышки содранную с головы кожу, вынул череп из тисков, отнес к дробилке и бросил в ее зияющую пасть.

Он включил обе машины, и разделочный цех наполнился скрежетом шестерен и хрустом костей.

Следующие полчаса Джинкс энергично чистил водяным паром тот участок цеха, где работал. Затем он забрал из машин поддоны с костной мукой и размолотой человечиной и отнес их под двери холодильной камеры. Вернувшись к разделочному блоку, вымыл и уложил инструменты. Мясорубку и дробилку обработал крепким раствором мыла и тоже прочистил паром. Протер резиновый фартук и плексигласовый шлем и убрал эту спецовку мясника на место. Потом облачился в черную рубашку, белый галстук, двубортный костюм и плащ. Надел шляпу и темные очки.

В заключение он подошел к холодильной камере и открыл створку двери. Оттуда, превращая дыхание Джинкса в туманные облачка пара, ударил морозный воздух. Стараясь не запачкаться, Джинкс зашел в кладовую и поставил поддон с костной мукой на полку к другим поддонам с кормом для собак.

Он снова вышел в цех за тем, что недавно было бренной плотью Ирокеза, вернулся и спрятал лоток среди других таких же лотков с колбасным фаршем. "В понедельник, - подумал Джинкс, - ванкуверские потребители получат с купленными сосисками чуть больше протеина".